22 Александр ИСТОК И ПРИЧИНЫ 245. Сознавали ли вы какое-то сексуальное чувство с его стороны? — поинтересовался я. Я чувствовала, что он прижимает меня к себе, как будто я — кошка. Между нами было только жи­ вотное тепло. Мне только нравилось чувствовать, что он меня защищает.

• Александр Лоуэн Психология Тела Читать Онлайн
• Александр Лоуэн Психология Тела Читать

Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА. Параноик одержим сексуальной потенцией, которая является для него источником чувства незаменимости. Он разыгрывает инфантильную ситуацию, в которой чувствует в себе силу эротически возбудить мать.. Шизоидное отклонение можно сравнить с аллергическим заболеванием, при котором ребенок становится чувствительным к бессознательному других людей. Дети, которые чувствуют себя безопасно во взаимоотношениях с родителями, «самосодержательны», они не сознают взрослую сексуальность и свободны от отождествленности, которая узурпирует их индивидуальность. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛА. Александр Лоуэн — на странице автора вы найдёте биографию. Предательство тела. Лоуэн Александр. Биоэнергетический анализ тела, скачать бесплатно книгу в формате fb2. Fb2, txt, epub, ios.epub, pdf, mobi. 'Духовность Тела' Александр Лоуэн 'Депрессия и Тело' Александр Лоуэн.

Когда Хелен сказала это, на ее лице возникла хит­рая улыбка. Я уже видел эту улыбку множество раз. Она производила впечатление, что у моей пациентки есть сек­рет. В тот момент я интерпретировал ее экспрессию как глубокое понимание мужчин, того, чего они хотят, и как она может контролировать их. Неделей позже того, как я высказал свою интерпретацию, она сообщила: «Вы были правы, когда сказали, что я хочу, чтобы мужчины любили меня саму, а не только за мою нижнюю часть. Потому что это все, чего они от меня хотят.

Некоторое время я даю это без просьбы с их стороны, потому что думаю, что после этого они будут любить меня и заботиться обо мне. Это могла бы сделать для меня моя мать. Поскольку этого не происходило, я вступила в сдел­ку с отцом. Где-то глубоко я всегда чувствовала, что муж­чины используют меня». Улыбка также выявила одержимость сексом, кото­рая преобладала в личности моей пациентки. Она ходила по кругу: от оральности к генитальности и обратно, от подчинения к вызову и обратно, от материнской фигуры к отцовской фигуре и обратно.

Хелен рассказала повторя­ющееся сновидение, которое изображало эту дилемму: «Мне снилось, что мой дантист — Бог. Он гово­рит: «Ты приходишь в мой кабинет очень миролюбиво, совершенно неосознано, и я поймал тебя. Я тебя поймал, потому что ты не сознаешь.

Ты не собираешься умирать, как другие люди. Ты даже не можешь примириться со смертью. Ты собираешься ходить вокруг да. Ты не знаешь умиротворения». Я знала, что привязана к вывеске парикмахерс­кой.

Мне были видны полоски, идущие вверх и вниз (вы­веска парикмахерской представляет собой столб, раскра- шенный спиральными красно-белыми полосами), и я кру­тилась по кругу. Я помню, что плакала, даже умоляла «По­жалуйста, дайте мне умереть.» Я проснулась с криком и с чувством неудачи». Парикмахерский столб — обычный фаллический символ. Хелен была прикреплена к сексу таким образом, что не, ни получить удовлетворе­ния. Этот тип сексуальности описывает ее отношение к матери-отцу, детско-взрослую сексуальность, которая сти­мулирует возбуждение, но не позволяет достичь оргасти­ческого высвобождения.

Эта формула возбуждения без удовлетворения стала паттерном ее сексуальных действий во взрослой жизни. Хелен мучилась, и единственным уми­ротворением в ее муках казалась смерть. Сновидение тоже указывало на то, что Хелен на самом деле не понимала, что происходило между ней и ее отцом. Она «не сознава­ла», что какой-то своей частью чувствовала себя бедной и невинной. Она была маленькой девочкой, которая ищет тепла и поддержки, но биологически откликается на взрос­лую сексуальность. Ее тело шло за сексуальным возбужде­нием отца, но было не способно сфокусировать это воз­буждение в генитальное влечение.

В личности Хелен были задействованы две проти­воположные тенденции. Она была невинной маленькой девочкой, которая ищет любовь, но в то же время про­ституткой, которая знает, чего хотят мужчины, и которая использует секс, пытаясь достичь смерти. Это типичный шизоидный разлом, который часто представляет собой комбинацию наивности и искушенности, невинности и уп­рямства, благообразия и похотливости. Хелен находилась в ловушке другой антитетичной ситуации: она жаждала груди, но возбуждал ее пенис. В результате, она нужда­лась и в том, и в другом: ей нужна была грудь, чтобы удовлетворить инфантильное стремление, и пенис, чтобы высвободить сексуальное возбуждение. Она находилась в невозможной ситуации, в которой ей не оставалось ниче­го другого, как ходить по кругу.

246 Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА ИСТОК И ПРИЧИНЫ 247 СЕКС И ПАРАНОЙЯ При расколотой личности сексуальное чувство пере­живается как нечто отчужденное, компульсивное и «плохое». Шизоид не может идентифицироваться со своим сексуальны­ми чувствами, потому что это вроде бы и не его чувства.

Это чувства его родителей, которые он эмпатически инкорпори­ровал. Инкорпорирование чувств не представляет собой ак­тивную процедуру, она больше напоминает инфицирование. Часто требуется всего лишь раскрыться чувствам.

Например, человек раскрытый грусти другого человека, тоже будет чув­ствовать грусть. Это происходит так, будто он сам загрустил. Ему необходимо встряхнуться, чтобы освободить себя от это­го чувства. Однако ребенку бывает нелегко стряхнуть с себя эмоциональную атмосферу, которой он постоянно открыт в первые годы жизни.

У шизоида есть только один выход: от­рицать чувства, отсечь телесные ощущения и диссоцииро­ваться с сексуальностью. Этот маневр ребенка сохраняет чистоту духа и ума, в то время, как его тело «заменено» от­цом и матерью.

Мальчик в такой ситуации тоже обращается к отцу за теплом и принятием, пытаясь избежать амбивалентнос­ти и проекции матери. Если, не ослабляя своей маскулинности, если он может дать ребенку безопасность и любовь, не отрицая ценности женщины, он может предотвратить развитие у ребенка шизоидной личности.

Но отец, как правило, от­вергает ребенка или принимает его условно. Он может отвергать сына как соперника и пугаться своей собствен­ной кровосмесительной позиции или может включить сына в свое пассивное принятие ситуации. В большин­стве фамильных ситуаций отец будет колебаться, показать ли привязанность к ребенку, которого отвергла мать, без страха противостоять ей. В очень неблагополучных домах родители живут в символических взаимоотношениях, ко­торые исключают ребенка и толкают его в изоляцию. Мать шизоида не принимает ребенка, пока у нее сохраняется образ, который удовлетворяет потребности ее эго; ее принятие, таким образом, представляет собой при- нятие себя самой, а не ребенка.

Однако, чтобы получить принятие и любовь, которые нужны ему, ребенок будет пытаться соответствовать ее образу. Так, в ребенка вкла­дывается вторичное либидо, это происходит через образ, который накладывается на отверженный исходный.

Отно­шения, которые развиваются в этом случае, сильно окра­шены кровосмесительным и гомосексуальным чувством через идентификацию и взаимное «служение». В такой си­туации мальчик рискует, что отец возненавидит его, как «маменькиного сынка». Это его не удержит, поскольку данный вид отношений с матерью вроде бы удовлетворя­ет и оральное и генитальное влечение. Он попадает в такое же двойственное положение, как и девочка, кото­рая оказывается сексуально зависимой от отца. Это поло­жение вещей составляет основу для паранойяльных тен­денций. Паранойяльное поведение можно описать, как хождение по кругу.

В центре — фаллический символ, со­сок или пенис (мать или отец). Параноик не может сде­лать агрессивного движения к желанному, но запретному объекту. Его маневр, поэтому, состоит в том, что он, как загипнотизированный, кружится вокруг объекта и мани­пулирует ситуацией, чтобы вынудить его придвинуться к нему. Это значит, что он старается возложить на другого человека ответственность за удовлетворение его (парано­ика) нужд. Одновременно, он идентифицируется с фал­лическим символом и реверсирует его роль, занимая до­минантную позицию матери или отца.

Этот маневр со­ставляет базис для паранойяльных идей всемогущества и преследования. Теперь он в центре круга, он — объект влечения и зависти, источник жизни, вокруг которого вращается мир. Параноик мечется между чувством и бес­помощностью, и импотенцией, между уничижением и ме­галоманией, завистью и преследованием. В какие-то мо­менты он, аутсайде­ром, в другие — он главарь, центр внимания, на кото­рый смотрят все остальные. 248 Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА Параноик одержим сексуальной потенцией, кото­рая является для него источником чувства незаменимос­ти. Он разыгрывает инфантильную ситуацию, в которой чувствует в себе силу эротически возбудить мать. Жен­щины, такие как Хелен, которые пережили опыт секса-пильности в ситуации с отцом, разыгрывают такие же отношения с другими мужчинами.

В результате такого комплекса сил, взаимодействую­щих с личностью ребенка, возникает высокое эго-сознание и сензитивность. Это естественный отклик на опасную ситу­ацию.

В данном случае опасность таится в амбивалентных и запутанных чувствах родителей. Ребенок начинает сознавать неприязнь и вину, исходящие от родителей и развивает высокую чувствительность к эмоциональным нюансам, это — его первая линия защиты. Приобретая чувствительность, он начинает очень остро сознавать, на невербальном уров­не, фрустрированные сексуальные чувства и перверсивные тенденции своих родителей, Сознавание взрослой сексуаль­ности вытесняется приблизительно к семилетнему возрасту, когда ребенок уходит из сексуального треугольника. Однако он сохраняет чрезвычайную сензитивность к эмоциональным обертонам. Шизоидное отклонение можно сравнить с ал­лергическим заболеванием, при котором ребенок становит­ся чувствительным к бессознательному других людей. Дети, которые чувствуют себя безопасно во взаимоотношениях с родителями, «самосодержательны», они не сознают взрос­лую сексуальность и свободны от отождествленности, кото­рая узурпирует их индивидуальность.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛА Тело покидают, когда оно, вместо того, чтобы при­носить удовольствие и ощущаться, как ценность, становит­ся источником боли и унижения. В таких условиях человек отказывается принимать свое тело или отождествляться с ним. Он отворачивается от него. Он может игнорировать тело или пытаться трансформировать его, придать ему бо­лее желательный вид, соблюдая диету, снижая вес и т.д.

Но пока тело остается объектом эго, оно, хотя и может служить предметом его гордости, но никогда не обеспечит радости и удовлетворения «живого» тела. Живое тело характеризует наличие его собствен­ной жизни.

Оно подвижно, и его подвижность, проявля­ясь в спонтанности жестов и живости экспрессии, не находится под контролем эго. Живое тело кипит, вибри­рует и светится. Оно заряжено чувствами. Первая труд­ность, с которой сталкиваются пациенты в поисках отож­дествленности, состоит в том, что они не сознают отсут­ствие жизни в собственном теле. Люди настолько при­выкли думать о теле как об инструменте или приспособ­лении ума, что принимают его относительную омертве­лость за нормальное состояние.

Они измеряют тело в фунтах и дюймах и сравнивают результаты с идеализиро­ванными формами, совершенно игнорируя важность его чувствования. Меня много раз потрясало, насколько люди боят­ся почувствовать собственное тело. На каком-то, что тело является хранилищем их вытеснен­ных чувств. Хотя им очень понравилось бы знать о них, но они неохотно встречаются с их воплощением. Отчаян­но пытаясь обрести отождествленность, они вынуждены в конце концов встретиться с телом «лицом к лицу». Им 250 Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛА 251 необходимо принять релевантность своего физического со­стояния и ментального функционирования, несмотря на двойственность, с которой они подходят к этому.

Чтобы преодолеть ее, они должны пережить свои физические напряжения как ограничения личности и, высвободив их, освободить личность. Открытие, что тело живет собствен­ной жизнью и что оно способно само себя исцелять, дает надежду. Понимание, что тело имеет свою собственную мудрость и логику, вдохновляет новое отношение к ин­стинктивным силам жизни. Есть вопрос, который встает перед каждым паци­ентом: уверен ли он, что его поведением руководят чув­ства, или ему необходимо подавлять их ради рациональ­ного подхода? По своей природе чувства иррациональны, однако это не означает, что они неуместны или не отно­сятся к делу. Иррациональность проистекает из истоков.

Личности, которые расположены еще глубже, чем причин­ные корни. Иррациональность всегда противоположна ра­зумности, потому что первая является голосом тела, а вто­рая — общества. Различие между тем и другим хорошо ил­люстрирует поведение маленького ребенка. Его потребно­сти всегда иррациональны. Может показаться, что если мать подержит малыша в течение двух часов на руках, то это, вроде бы, должно обеспечить ему разумную дозу те­лесного контакта, тем более, что ее ждут другие хлопоты.

Но ребенок не рассуждает. Если ему хочется, чтобы его подержали на руках подольше, он кричит, когда его кла­дут в кровать. Его поведение иррационально, поскольку оно неразумно, оно совершенно естественно согласовано с его чувствами. Если малыш подавил бы плач или свое желание, мать смогла бы описать это как действие хоро­шего и разумного ребенка.

Психоаналитик, однако, заклю­чил бы, что это — начало эмоциональной проблемы. Человек, отвергающий иррациональное, тем са­мым отрицает маленького ребенка. Его, к сожалению, научили, что в плаче нет никакой пользы, мать все равно не придет. Он не делает на протяжении жизни новых попыток, что его требования останутся без ответа. Он не злится, потому что злость всегда провоцирует ответный удар. Он становится «разумным человеком», но в процессе этого становления утрачивает мотивацию к удовольствию и жи­вость своего тела, и у него развиваются шизоидные тен­денции.

Иррациональность прорывается наружу в первер-сивных формах: он чувствует себя объектом сильной яро­сти, впадает в депрессию, становится странным и ком-пульсивным. Он чувствует отстраненность и беспристрас­тность или тревогу и возбужденность. Иррациональность здорового человека не подав­лена ради разумности.

Он принимает свои чувства, даже если они идут вразрез с логикой ситуации. Шизоид отри­цает чувства, а невротик искажает их. Человек покидает тело, когда отрицается иррациональное и вытесняются чувства. Чтобы возвратить его, человек должен принять то иррациональное, что находится у него внутри. Иррациональное пугает, оно является той самой силой, которая движет нами, истоком созидательности и фонтаном радости. Все значительные переживания имеют качество иррациональности, что позволяет им раскрыть нас изнутри.

Все мы знаем, что любовь и оргазм как раз и есть те иррациональные переживания, которые мы ищем. Стало быть, человек, который боится иррационального, бо­ится любви и оргазма. Он также боится отпустить свое тело, дать брызнуть слезам или прерваться голосу. Он бо­ится дышать и боится двигаться. Когда иррациональное вы­теснено, оно становится демонической силой, которая мо­жет привести больного человека к деструктивным действи­ям.

При нормальной жизни иррациональность проявляет­ся непроизвольными движениями, спонтанными жестами, внезапной улыбкой, даже подергиванием тела, которое вре­менами сопровождает засыпание. В наше время удивительных медикаментозных пре­паратов, люди, как правило, упускают из виду, что тело обладает естественной способностью исцелять само себя. Мы знакомимся с этой особенностью, когда получаем не­большие повреждения или когда легко заболеваем. При 252 Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛА 253 серьезных заболеваниях и операциях, доктора тоже рас­считывают на эту особенность. В большинстве случаев ме­дицина нацелена на то, чтобы отодвинуть препятствие, которое мешает осуществляться природному телесному фун­кционированию. Эмоциональное заболевание не составля­ет исключения из этого правила. Терапевтическая задача состоит в устранении препятствий, которые не позволяют телу спонтанно высвободить свои напряжения.

Этот прин­цип лежит в основе психоаналитического процесса. Техни­ка свободных ассоциаций — это прием, который позволяет человеку вывести в сознание вытесненные иррациональные элементы его личности. Психоанализ рассчитан на то, что, если человек сможет сознательно принять личностную ир­рациональность, он освободится и сможет естественно и спонтанно откликаться на жизненные ситуации. Слабая сторона этой концепции состоит в том, что сознательное, принятие чувства не обязательно приводит к способности его выразить.

Одно дело, когда человек понял, что грус­тит, и совсем другое — когда он смог заплакать. Знать, что ты зол, совсем не то, что чувствовать злость.

Чтобы выс­вободить, замкнутое в теле, мало знать, что ты впутан в кровосмесительные от­ношения с родителем. Когда я был маленьким мальчиком, я боялся со­бак. Чтобы помочь мне преодолеть этот страх, родители дарили мне пушистых игрушечных собачек, пытаясь уго­ворить меня погладить и 'приласкать их. Я помню, как мне говорили: «Смотри, она не кусается. Она не сделает тебе больно». Это помогало ослабить мой ужас, но я по-прежнему боялся собак, которые могли вдруг наброситься на меня. Мне не удавалось преодолеть этот страх, пока я не взял в дом собаку.

Живя вместе с животным, я научил­ся доверять ему. Бояться собак — значит бояться иррационального. Для многих людей, как и для моей матери, животное было непонятно, потому что оно — неразумный зверь. Им ру­ководят чувства, им движет влечение, и поэтому оно не­предсказуемо. На телесном уровне человеческое существо является животным, поведение которого непредсказуемо с рациональной точки зрения.

Это не значит, что тело или животное опасно, деструктивно и неконтролируемо. Тело, как и животное, подчиняется определенным зако­нам, но это не законы логики.

Любящее животное нахо­дит животное. Для человека, пребывающего в соприкос­новении с собственным телом, чувства тела дают полноту ощущений. Недавно я лечил молодого человека, учащегося высшей школы, который страдал хронической астмой и постоянно носил с собой аэрозольный распылитель ле­карств. Он хватался за него при малейшем признаке зат­руднения дыхания. Это происходило раз двадцать в день, а также и в ночное время. При первой нашей встрече дыхание молодого человека было очень поверхностным и ограничивалось верхней частью груди.

Живот был очень жестким, а грудь зажатой. При таких напряжени­ях, даже переход из одной аудитории в другую должен был вызвать чувство тяжести.

Неважно, вызывали ли эти напряжения астму или наоборот, астма порождала их, факт состоял в том, что пока они существовали, он был обречен испытывать затруднения с дыханием в стрессо­вых ситуациях. Чтобы высвободить напряжение, пациента необ­ходимо было подтолкнуть к более глубокому дыханию, особенно к дыханию животом. В процессе терапевтичес­кой сессии я помещал его в ряд позиций, которые фор­сировали брюшное дыхание. Кроме того, он занимался упражнением, которое состояло в ритмичных ударах но­гами по кушетке.

В начале эти действия вызывали не­большую астматическую реакцию, которую пациент пре­секал знакомым способом, используя свой распылитель. Однако вскоре он осознал, что пользование распылите­лем, чем на реальной потребности. Если он не пользовался им, его затрудне­ния исчезали через минуту или две. Позже он понял, что за его проблемами с дыханием лежало чувство пани­ки, ассоциированное с дыханием. 254 Александр Лоуэн ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА. На первый взгляд, картина была следующей: он боялся, что не сможет дышать в стрессовой ситуации.

Од­нако выяснилось, что на самом деле он боялся дышать из-за чувства, которое только могло бы возникнуть. Он страдал еще и сильной сексуальной тревожностью, свя­занной с виной по поводу мастурбации. Жесткость и кон-трактированность его живота означала, что он подавляет сексуальное чувствование и избегает вины и тревожнос­ти. В результате тревожность переместилась в грудь. Брюшное дыхание позволило ему осознать исходную тре­вожность и вину, а освободившись от тревоги, он смог отпустить живот и вдыхать так, чтобы он был задейство­ван.

Шаг за шагом его дыхание достигло точки, в кото­рой распылитель ему больше не понадобился. Первое препятствие в процессе естественного ис­целения состоит в том, что пациент не сознает напряже- ния своего тела. При отсутствии специфических симпто­мов, головной боли, например, или боли в пояснице и крестце, взрослый человек не знает о напряжениях соб­ственного тела и не чувствует их. Его осанка настолько стала его частью, что он принимает ее как должное. Пер­вый шаг терапии — помочь пациенту войти в контакт со специфически напряженными областями его тела.

Он на­чинает получать опыт их неадекватности, неспособности и слабости, когда они откликаются на стресс. Позы стрес­са, которые я использую, позволяют судить об интегриро-ванности и координированности тела человека.

Например, попросив пациента встать на пол и поставить ноги врозь на ширину тридцать дюймов (около 75 см), пальцы ног повернуты внутрь, колени присогнуты настолько, насколь­ко это возможно, я предлагаю ему выгнуть спину и упе­реть кулаки чуть ниже поясницы. (Рисунок 17).

Предательство тела Александр Лоуэн Институт общегуманитарных исследований Серия Современная психология: теория и практика Раздел Тексты телесноориентированной терапии Выпуск 5 ПРЕДАТЕЛЬСТВО ТЕЛА Издательство «Деловая Книга» Екатеринбург, 1999 Перевод с английского: Елена Пале Редактор: Дмитрий Айпабгков Художник: Андрей Бондаренко Корректор: Наталья Стенина Компьютерная верстка: Евгений Матусеев Книга издана совместно с издательством «Деловая Книга», Екатеринбург и Институтом общегуманитарных исследований, Москва, при участии ЗАО 'Академия-Центр', Москва. Моим пациентам, чье мужество смотреть в глаза собственному ужасу и отчаянию вдохновило меня написать эту книгу. КВМ 5-98687-048-2 © Елена Поле, перевод, 1999 © Андрей Бондаренко, оформление, 1999 © Институт общегуманитарных исследований, серия, перевод, Деловая книга. 1999 ^ ПРОБЛЕМА ОТОЖДЕСТВЛЕНИЯ Люди обычно не спрашивают себя «кто я?» Человек принимает свою личность как нечто само собой разумею­щееся. У каждого есть удостоверение личности, по которо­му его можно идентифицировать. Сознанием человек зна­ет, кто он, но существует более глубокая проблема отожде­ствления. На грани сознания человека тревожит неудовлет­воренность, он испытывает беспокойство по поводу приня­тия решений и мучается чувством, что жизнь «упущена».

Он конфликтует сам с собой, сомневается в своих чувствах, ощущает небезопасность, связанную с проблемой отожде­ствления. Когда неудовлетворенность перерастает в отчая­ние, а небезопасность становится паникой, человек начи­нает задавать себе вопрос: «Кто я?» Этот вопрос указывает на то, что «фасад», с которым человек был отождествлен, разрушен. Пользоваться фасадом или принимать на себя роль, чтобы достичь отождествления, значит, расщеплять Я и тело. Именно это расщепление я называю шизоидным отклонением, и именно оно лежит в основе проблемы отождествления. К примеру, ко мне пришел известный художник и заявил: «Я в смущении и отчаянии. Я не знаю, кто я.

Иду по улице и спрашиваю себя: «Кто ты?» Говорить ему: «Вы известный художник, ваши ра­боты выставлены во многих галереях», конечно, было бесполезно. На самом деле его жалоба воз­никла из-за отсутствия чувства самости, себя, отсутствия контакта с витальным аспектом существования, придаю­щего жизни смысл.

Этому человеку не хватало отождествленности с собственным телом, то есть того фунда­мента, на котором выстроена человеческая жизнь. Начало активному сознаванию недостаточной отождествлен­ности моего художника положило драматическое пере­живание.

Вот что он рассказал: «Как-то я взглянул в зер­кало и испугался, когда понял, что это — я. Там было то, что видели люди, когда смотрели на меня. Облик был странным.

Мое лицо и тело, казалось, не принадле­жали мне. Я чувствовал себя совершенно нереально.» В переживании отсутствовало чувствование соб­ственного тела, и мой клиент ощущал странность и не­реальность. Такой феномен известен как деперсонализа­ция.

Происходит разрыв с реальностью, который харак­терен для первых стадий психотических приступов. Если подобные явления продолжаются, человек теряет не толь­ко чувство отождествленности, но и сознательное пони­мание личности. У данного пациента, к счастью, это был краткий эпизод, он вновь смог установить контакт с те­лом, и чувство нереальности исчезло.

Однако отождеств­ление с телом по-прежнему оставалось непрочным, и проблема, следовательно, все еще не была разрешена. Чувство отождествленности вытекает из чувство­вания контакта со своим телом. Для того, чтобы знать, кто он есть, человеку необходимо сознавать, что он чув­ствует. Он должен знать выражение своего лица, то как он держит себя, как он двигается. Если же сознательно­го чувствования тела и его позы нет, человек расщепля­ется на бестелесный дух и разочарованное тело. Я снова возвращаюсь к случаю моего клиента-художника. Глядя на человека, сидящего напротив меня, я видел изможденное лицо, пустые глаза, наглухо примкнутую челюсть и застывшее тело.

В его неподвижности и поверхностном дыхании, я ощущал страх и панику. Од­нако он не сознавал ни изможденности своего лица, ни отсутствующего взгляда, ни напряжения челюсти или стесненности тела.

Он не чувствовал страха или паники. Не соприкасаясь с собственным телом, он ощущал толь­ко беспокойство и отчаяние. Полное отсутствие контакта с телом характерно для шизофрении. Вообще говоря, шизофреник не знает, кто он есть, а поскольку он не соприкасается с реально­стью, то не может даже сформулировать такой вопрос. Шизоид знает, что у него есть тело, он способен ориен­тироваться во времени и пространстве. Но поскольку Я не отождествлено с телом и не воспринимает его как живое, человек чувствует, что мир и люди не имеют к нему отношения.

Его сознательное ощущение отождеств­ленности тоже не связано с тем, что он чувствует по поводу себя самого. У здорового человека такого конф­ликта нет, поскольку его Я идентифицировано с телом, а его знание об этом отождествлении следует из чув­ствования тела.

Неуверенность в отождествленности типична для людей нашей культуры. Многие пытаются преодолеть ощущение нереальности самих себя и своей жизни. Они приходят в отчаяние, когда образ Я. Созданный ими же, оказывается пустым и бессмысленным. Они чувствуют угрозу и испытывают злость, когда роль, которую они приняли на себя в жизни, меняется. Отождествление, основанное на образах и ролях, раньше или позже тер­пит крах и перестает удовлетворять. Подавленные и обескураженные, люди обращаются к психиатру.

Ролло Мэй говорит, что эта проблема и есть шизоидное от­клонение. «Многие психотерапевты отмечают, что число па­циентов, проявляющих шизоидные черты неуклонно рас­тет. «Типичное» для нашего времени психическое зат­руднение — не истерия, как во времена Фрейда, а шизо­идный тип, то есть, человек, который отделен, оторван, утратил привязанность, имеет тенденцию к деперсонали­зации и выражает свои проблемы смысловыми интеллектуализациями и техническими формулировками. Есть еще множество проявлений, которые изолируют, отчуж­дают самость от мира. Они свойственны не только людям в патологических состояниях, но и тем, кто счи­тается «нормальным» современным нам человеком.» Многие пишут об отчужденности современных людей, то есть об отдалении от работы, от друзей и от себя самого.

Это центральная тема работ Эриха Фромма. Отвергнута романтическая любовь, секс компульсивен, ра­бота механистична, а стремления эгоистичны.

В отчуж­денном обществе действия утрачивают личностный смысл, и человек пытается заместить то, что потерял, представлением, образом. ^ ОБРАЗ ПРОТИВ РЕАЛЬНОСТИ Шизоидное отклонение вызвано отрывом образа от реальности.

Термин «образ» — это символ и ментальные построения, которые противопоставлены реальности физи­ческого опыта. Нельзя сказать, что образы нереальны, но их реальность отлична от телесного феномена.

Образ об­ретает реальность, когда объединяется с чувством или ощу­щением. Если это единство нарушено, он становится абст­рактным. Различие между образом и реальностью наиболее явно проявляется у шизофреников, страдающих бредом Классический пример — сумас­шедший человек, который представляет себя Иисусом Хри­стом или Наполеоном. «Ментальное здоровье» подразуме­вает, что образ совпадает с реальностью.

В этом случае образ себя согласован с внешним видом тела и с чувствами. В социальной сфере образ имеет как позитив­ный аспект, так и негативный. Если бы не использовал­ся образ, мобилизующий массу отклика, невозможно было бы смягчить страдание и несчастье.

Каждое чело­веческое усилие достигает цели благодаря присутствию образа желаемого. А вот негативное использование об­раза, направленное на других, может вызывать нена­висть и приносить разрушение. Когда полицейского изображают символом подавляющего авторитета, он ста­новится объектом недоверия и ненависти. Когда амери­канца изображают дьявольским эксплуататором людей, он становится монстром, которого необходимо уничто­жить. Образ затмевает личностную человеческую инди­видуальность.

Он низводит ее до абстракции. Если смотреть на человеческое существо только как на образ, его становится легче убить. Образ бывает, опасен и на социальном уровне, где его функция открыто, признается, и при личном кон­такте, когда он коварно приводит к катастрофе. Это за­метно в семье, где мужчина старается исполнить свое представление об отцовстве, противопоставляя его по­требностям ребенка. Поскольку он видит себя с точки зрения своего образа, то и собственного ребенка рас­сматривает как образ, а не как личность, у которой есть свои чувства и желания.

В такой ситуации воспитание превращается в старательную попытку подогнать ребен­ка под образ, который, как правило, ни что иное, как проекция бессознательного отцовского образа себя. Ре­бенок, которого принуждают измениться, чтобы соответ­ствовать родительскому бессознательному образу, утрачи­вает ощущение Я, чувство отождествленности и теряет контакт с реальностью. Утрата чувства отождествленности уходит корня­ми в семейную ситуацию. Воспитанный на представле­ниях об успешности, популярности, сексапильности, ин­теллектуальном и культурном снобизме, статусе, самопо­жертвовании и так далее, человек и других видит как образы, вместо того, чтобы видеть в них людей. Окру­женный со всех сторон образами, он чувствует себя оди­ноким и изолированным. Реагируя на образы, он чув­ствует нереальность.

Пытаясь соответствовать своему собственному образу, он переживает фрустрацию и об­манчивое эмоциональное удовлетворение. Образ — это абстракция, идеал и идол, требующий пожертвовать чув­ством личности.

Образ — это ментальное понятие, ко­торое, накладываясь на психологическое существование, принижает жизнь тела, отводя ему вспомогательную роль. Тело попадает в услужение образу и становится инструментом воли. Человек отчуждается от реальнос­ти собственного тела. Отчужденные индивидуумы созда­ют отчужденное общество. ^ РЕАЛЬНОСТЬ И ТЕЛО Человек переживает реальность мира только через собственное тело. Воздействие внешней среды связано с ее влиянием на тело и ощущения.

Человек откликается дей­ствиями, направленными на среду. Если телу не достает жи­вости, то и воздействие среды, и отклики ослаблены. Жи­вость тела означает живость того, что человек делает, вос­принимая реальность и активно откликаясь на нее. У всех есть опыт хорошего самочувствия, когда мы тонко и остро воспринимаем окружающий нас мир, и напротив, когда мы подавлены, мир теряет яркость и словно выцветает. Живость тела напрямую связана со способностью чувствовать.

Когда тело «мертво», человек с трудом вос­принимает влияние среды, его способность откликаться на ситуации затруднена. Эмоционально мертвый человек обращен внутрь себя: чувства и действия подменяются размышлениями и фантазиями, а реальность компенси­руют образы. Чрезмерно развитая ментальная активность, подменяющая контакт с реальным миром, создает фаль­шивую живость. Несмотря на умственную активность, на физическом уровне заметна эмоциональная «омертве­лость», тело остается «мертвым» и безжизненным. Нас ослепляет чрезмерно выделенный образ, он не позволяет разглядеть реальную жизнь тела и чувства. Наше тело тает от любви, коченеет от страха, сотряса­ется от злости и стремится к теплу и контакту.

В отрыве от тела эти слова — только поэтические образы, но пе­режитые телесно, они обретают реальность, придающую смысл нашему существованию. В основе личности с ее субстанцией и структурой лежит реальность телесного чувствования. Абстрагируясь от реальности, личность ста­новится социальным артефактом, скелетом, лишенным плоти. Множество экспериментов указывает на то, что достаточно заметное ослабление взаимодействия тела и среды приводит к потере ощущения реальности.2 Инди­видуум, временно лишенный сенсорного стимулирования, начинает галлюцинировать. То же самое происходит при сильном ограничении моторной активности. Ослабление тела, вызванное отсутствием как внешнего стимулирова­ния, так и внутренней моторной активности, ограничи­вает телесные ощущения.

А, не соприкасаясь с собствен­ным телом, человек теряет контакт с реальностью. Живость тела — это его метаболизм и подвиж­ность. Метаболизм обеспечивает энергию, которая реа­лизуется в движении. Если метаболизм редуцирован, под­вижность, как правило, тоже снижена и наоборот, вся­кое уменьшение подвижности влияет на метаболизм, по­скольку именно движение определяет дыхание человека. Основное действующее правило состоит в следующем: чем больше движений, тем больше вздохов. Когда под­вижность снижается, уменьшается поступление кислоро­да на вздохе, и метаболизм протекает медленнее.

Актив­ное тело характеризует спонтанность и полное, легкое, глубокое дыхание. В следующей главе мы увидим, что в ситуации шизоидного тела дыхание и подвижность жест­ко ограничены, а, следовательно, снижено и производ­ство энергии. То, что дыхание, движение и чувствование тесно связаны, хорошо заметно у ребенка, но взрослые, обыч­но, игнорируют эту связь. Дети учатся сдерживать дыха­ние, чтобы оборвать неприятные ощущения и чувства. Они втягивают живот и иммобилизуют диафрагму, чтобы снизить тревожность. Они лежат очень тихо, чтобы из­бежать страха.

Они «умирают» телами, чтобы не чувство­вать боли. Другими словами, когда реальность становит­ся невыносимой, ребенок отступает в мир «образов», где его Я. Активизировав фантазирование, компенсирует от­сутствие телесных чувств. Взрослые, поведение которых определяет образ, подавили воспоминание о пережива­нии, толкнувшем их к «мертвому» телу и уходу от реаль­ности. В норме, образ — это отражение реальности, это ментальная конструкция, которая дает человеку возмож­ность ориентировать действия, делая их более эффек­тивными. Другими словами, образ — это зеркальное отражение тела. Если тело бездействует, образ становится его суррогатом, а собственно телесные измерения отсту­пают.

«Тайная жизнь Вальтера Митти» — одна из живых картин о том, как образы могут компенсировать пассив­ность индивидуума. Формирование образа — функция Я. По словам Фрейда, «Я есть прежде всего телесное выражение Я». Однако по мере развития Я противопоставляется телу, то есть его значимость противопоставляется значимости тела. На уровне тела человек — это животное, самонаце­ленное и ориентированное на удовольствие и удовлетво­рение своих потребностей. На уровне Я существование человека рационально и созидательно, он — социальное создание, действующее в соответствии с восприимчивос­тью к силе и в соответствии с трансформацией среды. В норме, Я и тело работают в теснейшей связи.

Функцио­нирование Я здорового человека - это продолжение принципа удовольствия тела. При эмоциональном откло­нении Я доминирует над телом и утверждает, что его ценность превышает ценность тела. В результате един­ство организма расщепляется, а тесное взаимодействие переходит в открытый конфликт. Я И ТЕЛО Конфликт между телом и Я может быть незначи­тельным, но может быть и тяжким.

Невротичное Я доми­нирует над телом, шизоидное Я отрицает тело, а шизофре­ническое — диссоциируется с ним. Невротичное Я боится иррациональной природы тела, пытаясь просто подчинить его. Когда телесный страх выражается паникой, Я начина­ет отрицать тело для того, чтобы выжить. Если страх тела перерастает в ужас, Я диссоциируется с ним, полностью отрывая личность от того, что порождает шизофреничес­кое состояние.

Отличия четко видны на примере того, как по-разному люди откликаются на сексуальные стремления. Для здорового человека секс — это выражение любви. Невротичное Я рассматривает секс как способ достижения или утверждения. Для шизоидного Я секс — это возмож­ность получить физическую близость и тепло, от которых зависит живость. Шизофреническое Я, оторванное от тела, не находит смысла в сексуальном взаимодействии. Конфликт между Я и телом порождает расщепле­ние личности, влияющее на все аспекты существования и поведения. В этой главе мы рассмотрим разделение и противоречивость отождествлений шизоида и невроти­ка, а о других проявлениях расщепления поговорим поз­же.

В частности, речь пойдет о том, как возникает рас­щепление, какие факторы его вызывают, и какие техни­ки подходят для того, чтобы оказать терапевтическую помощь в подобных случаях. Совершенно очевидно, что проблему расщепления нельзя разрешить, не улучшив состояния тела. Когда появляется живость, дыхание уг­лубляется, тело становится более подвижным, возникают чувства, то есть реальность тела начинает управлять об­разом Я. В расщепленной личности возникают два проти­воречивых отождествления: в основе одного образ Я, а другого — тело. Существуют определенные методы, помо­гающие изучить, каковы эти отождествления.

История пациента и способы его действий расскажут нам об Я-отождествлении. Наблюдение за внешним видом и дви­жениями тела позволят увидеть телесное отождествление. Проективные техники, например рисование фигуры че­ловека, предоставят важную информацию о том, какова личность пациента. И, наконец, в мыслях и чувствах он раскроет противоречивость своих точек зрения. Для иллюстрации я приведу две истории болез­ни. Первый случай — молодая женщина, которая утверж­дала, что ее проблема — аномия.

Она почерпнула этот термин из статьи в журнале «Эсквайр» и из книги Бетти Фриден «Женский мистицизм». Вот определение, кото­рое дает Фриден: «скука, рассеянное чувство бесцельнос­ти, небытия, невовлеченности в мир, которую можно назвать аномией, а можно — отсутствием отождествленности, или просто чувствовать как проблему без назва­ния»/4 Аномия — социологический термин, означающий отсутствие нормы или, что, на мой взгляд, предпочтитель­нее, бесформенность. Моя пациентка, которую я буду называть Барбара, описала свое состояние следующим образом: «.Чувство дезориентации и опустошенности, со­вершенно пустого места. Я не видела смысла делать что-нибудь. У меня не было мотивов к движению.

Александр Лоуэн Психология Тела Читать Онлайн

Я не со­знавала этого раньше. Это свалилось на меня, когда я вернулась из летнего отпуска. Летом я занималась деть­ми и домом, но потом наняла горничную. Я чувствовала, что выполнение домашних дел напоминает невротичес­кие тики. Вы знаете, ненужные действия.» Барбара была тридцатипятилетней, замужней жен­щиной, матерью четверых детей.

Никак нельзя было ска­зать, что ее домашняя работа не нужна или назвать ее лишне»! Даже с появлением горничной она целый день была занята делом.

Одна из трудностей заключалась в ее отношениях с горничной. Барбаре хотелось рассчитать ее, поскольку та не выполняла требований хозяйки, но она не могла заставить себя сделать это. Всю жизнь она страдала от того, что не могла сказать «нет» другим лю­дям, и это вызывало чувство, что ее личность ущербна, недостаточна. Когда конфликт становился интенсивным, как в случае с горничной, Барбара приходила в состоя­ние упадка и сдавалась. В результате она теряла ощуще­ние себя и чувствовала опустошенность.

Она знала об этом по прошлым курсам анализа. Ей было известно и то, что источник этих затруднений — в ее детстве, в отношениях с родителями. О том, что стрессовое состо­яние сопровождает еще и физический упадок, она не подозревала.

Именно физический коллапс вызывал чув­ство беспомощности. Что вызывало физическое состояние упадка? Бар­бара была среднего роста, с небольшой головой и изящ­ными, правильными чертами. Глаза — мягкие, взгляд оза­боченный. Голос звучал тихо, между фразами часто воз­никали паузы.

Шея — тонкая и зажатая, это, отчасти, мешало ей говорить. Плечи были приподняты, что соот­ветствовало позе испуга. Тело лишено тонуса: поверхнос­тные мускулы были крайне вялыми. А вот глубокая мус­кулатура, расположенная вдоль позвоночника, мышцы плечевого пояса, шеи и груди были жестко контрактированы.

Дыхание — очень поверхностное, это также зат­рудняло говорение и делало кожу бледной. Каждая по­пытка дышать глубже длилась минуту; затем усилие схо­дило на нет, поскольку верхняя половина тела пригиба­лась вниз, и пациентка «складывалась пополам». Многие физические функции были угнетены: аппетит слабый, сек­суальное влечение снижено, сон беспокойный. Нетрудно было увидеть, почему она чувствует себя такой безжиз­ненной и опустошенной. Барбара не видела связи между своим физичес­ким состоянием и психологической позицией. Когда я обратил ее внимание на эту связь, она сказала: «Раз Вы так говорите, значит она есть». Она объяснила, что ей не остается ничего другого, кроме как принять мой ана­лиз ее проблемы.

Ей не нравилось собственное тело, она бессознательно отвергала его. На каком-то другом уров­не она ощущала, что связь есть, и во время телесной терапии прилагала усилия, стараясь дышать глубже и мо­билизовать мускулатуру путем движений. Когда усилия вызвали боль, пациентка ненадолго заплакала, несмотря на то, что ей этого не хотелось.

Она отметила, что мно­го страдала от боли и не видит необходимости опять переживать ее. Но она поняла, что стыдилась показы­вать свои чувства и, следовательно, пугалась их. Она осоз­нала, что слезы сделали ее чувство лучше, поскольку оно стало более живым; появлялось все больше и больше телесных ощущений и чувств. Она даже постаралась вы­разить отрицание, произнося вслух: «Нет, я не буду».

Постепенно Барбаре стало лучше. Теперь она мог­ла удерживать повышенную активность более длительное время, ей стало легче дышать.

Тенденция к коллапсу ос­лабилась. Она рассчитала свою горничную. Глаза замет­но прояснились, она начала мне улыбаться.

Жалобы на аномию исчезли. Она поняла, что восстанавливая теле­сное чувствование, возвращала себе ощущение себя и отождествленность.

Положительное изменение состоя­ния отчасти было связано с тем, что она нашла кого-то, кто может помочь ей и понимает ее затруднения. Но улучшение было временным. Мы лишь упомянули конф­ликты, породившие ее отклонение, но они еще не были разрешены.

Некоторые мысли по поводу этих конфлик­тов возникли, когда я рассматривал нарисованные Бар­барой фигуры, а также на основе ее комментариев к рисункам. Рисунки 1 и 2 — два последовательных изображе­ния женщины. О первой Барбара сказала: «Она кажется глупой. Плечи такие широкие. Она похожа на Мефисто­феля. Она выглядит застенчивой дьяволицей».

Второй рисунок она описала, как «безжизненный манекен, а лицо — посмертная маска». О третьем рисунке она сказала, что изображен­ный на нем мужчина обладает дьявольскими и демони­ческими качествами.

Нетрудно заметить, что первый и третий рисунки имеют сходство, указывающее на отож­дествление Барбары с мужчиной. Несколько раз обведенное очертание человечес­кого тела на втором рисунке можно было интерпрети­ровать как указание на недостаточное или слабое вос­приятие периферийных областей тела. Это попытка при­дать форму тому, что чувствуется как бесформенность.

Поскольку мышечный тонус отсутствовал, тело было аморфным, и Барбара компенсировала это жирными очертаниями. Кем была Барбара? Тем трупом со второго рисун­ка, который изображал восковую фигуру, или дьяволи­цей, демонической девицей с первого рисунка? Глядя на эту пациентку, мне трудно было опреде­лить порочные стороны ее натуры.

Ее экспрессия была застенчивой, робкой и беспокойной. Но сама она видела демонический аспект своей личности и признавала его. Рисунок 1 Рисунок 2 Рисунок 3 «Когда я порочна, я чувствую в себе больше всего живости. В колледже, когда я спала с молодыми людьми, я была порочной.

Я спала с приятелем одной из своих подруг и гордилась этим. Я хвасталась этим, потому что делала нечто порочное. В другом случае я жила с мужчи­ной, толстым и мерзким, который платил мне за это. Я была очень горда.

Я чувствовала, что способна сделать что-то выдающееся, особенное». Что касается тела, лишенного тонуса и аморфно­го, с этой точки зрения Барбара видела себя как объект (безжизненный манекен), приносимый в жертву демони­ческим сексуальным требованиям мужчины. С точки зре­ния Я, которую выражают голова и руки. Барбара отож­дествлялась с демоном, требующим этой жертвы, и полу­чала странное удовлетворение от собственного унижения. Мать Барбары тоже принимала себя как жертву или мученицу, и ее тело было таким же бесформенным. На уровне тела Барбара идентифицировалась с матерью, в то время как на уровне Я она отталкивала материнское тело, ее унижала роль сексуального объекта.

Чтобы при­внести в свою жизнь более позитивный смысл, она отда­лялась от женственности и идентифицировалась с отцом. Когда женщина присваивает себе мужское Я, по­является ведьма, которая не придерживается взгляда муж­ского Я на женское тело как на объект сексуального вле­чения.

Ведьма отворачивается от собственного тела и зло­радствует по поводу его жертвенности, поскольку оно ста­новится обесцененным аспектом ее личности. В то же время она компенсирует это обесценивание, возвышая свой образ Я до высокомерного нонконформиста, кото­рый отвергает старую мораль. Поведение ведьмы нацелено на разрушение муж­ского Я. Поворачиваясь против собственной женствен­ности, ведьма отрицает роль любви в сексе и издевается над мужчиной, который жаждет ее. Сексуальная покор­ность Барбары отражает ее презрение к мужчине.

Она, фактически, говорит: «Я — ничто, и если ты хочешь меня, ты — дурак». Мужчина, обладающий обесцененным объектом, одерживает пиррову победу. Он унижен в глазах женщи­ны.

Александр Лоуэн Психология Тела Читать

Так Барбара мстит отцу, который принимал участие в унижении женщины. Формируя бессознательные детские суждения о своей жизненной ситуации, она не могла предвидеть, что ведьминская месть мужчине отнимет все чувства, и что оторвавшись от женственности, она зайдет в тупик, где тело «мертво», и где она не способна ответить на лю­бовь. Барбара утратила самость, поскольку ее тело при­надлежало матери, а Я — отцу. Будучи взрослым челове­ком, она понимала, что, создала, но не могла не быть ведьмой, пока бессознательно принимала ценность своего образа Я и отвергала собственное тело. Эта женщина была одновременно и ведьмой, и жертвой, и демоническим Я, которое требует жертвы от женского тела, и покорным телом, которое ужасает то, что его приносят в жертву.

Расщепление вызвало два кон­фликтующих отождествления. Разлом в личности Барба­ры можно выразить в терминах жизни и смерти. Чтобы сохранить свое Я, она не выбирая, отказалась от тела. Подчиниться ценностям своих партнеров значит обернуть­ся против своего тела, но этот маневр обеспечивал выжи­вание и рассудок. Ребенком она инкорпорировала отцовс­кое представление о женщине (с которым согласилась ее мать) и нафантазировала, что эта отрицающая жизнь по­зиция имеет какое-то возвышенное значение.

Жертвуя телом, шизоидная личность совершает символический акт. Это не означает, что такое несчаст­ное создание непременно приносит себя в жертву, кончая жизнь самоубийством. Жертвенность Барбары состояла в отвержении тела, она лишала его чувств, отрицала, что оно имеет значимость, что оно — экспрессия ее существо­вания. Но конфликт по-прежнему существовал, поскольку тело все же было живым и принимало символическую жертву только как протест. В этой борьбе тело находило успокоение в рациональной части ума, которая, хоть и не могла помочь преодолению демонической силы, тем не менее оказалась достаточно сильной, чтобы привести Бар­бару на терапию.

Следующий случай иллюстрирует расщепление, отождествленное™ у человека, личность которого сохра­нилась больше, чем у Барбары. Генри был очень благо­получным мужчиной пятидесяти лет, который обратился ко мне из-за того, что не чувствовал удовольствия и удов­летворенности своей жизнью. Он много работал, чтобы достичь этого, но что-то было не так. «Деньги — не про­блема» — сказал он, когда мы обсуждали его доходы, но деньги ему помочь не могли. Успех принес подавлен­ность, предъязвенное состояние желудка и сильное же­лание «уйти от всего этого». Он только и думал о том времени, когда сможет оставить бизнес, но предполагал, что и это не принесет ему желанного облегчения. Он постоянно сталкивался с проблемами, которые по его словам, мог разрешить, если бы они возникали пооди­ночке, но они обрушились на него все разом, и это ока­залось ему не по силам.

' Описывая юность, 1енри сказал, что был в семье «паршивой овцой» и не мог сравняться с другими ее чле­нами. Поэтому, однажды, он решил доказать, что может добиться успеха. Он действительно сделал это, но успеш­ность принесла с собой новые выборы и большую ответ­ственность.

От успешности нелегко было отказаться. Что бы это принесло? Жалуясь на свои затруднения.

Генри приходил в возбуждение от представлявшихся возможнос­тей, которые представлялись. Добившись успеха, он дол­жен был и дальше оставаться успешным. Это тяжелая ноша, поскольку успех не допускает разочарования, и ос­вободиться от него можно только потерпев провал. Решив пройти курс аналитической терапии. Генри получил возможность увидеть свою ношу.

Часть ее легла на терапевта, и Генри почувствовал себя лучше и свобод­нее. Когда я показал ему, насколько запущено его тело, это произвело на него достаточно сильное впечатление.

Он задумался и начал уделять телу больше внимания, что временно помогло ему. У этого пациента хватало воли и сил для упорной работы, нацеленной на то, чтобы изме­нить свой паттерн поведения, но ему не удавалось сохра­нять усилие, чтобы не терять того, что достигнуто.

Он принимал терапию как еще один выбор, на который от­кликался своей характерной направленностью. Сама по себе терапия, таким образом, тоже становилась ношей. Дважды во время нашей встречи, когда мы об­суждали его проблемы, он позволил себе зайти дальше, чем обычно.

Его голова склонилась набок, лицо обвисло, он выглядел очень усталым, а в глазах застыло пораже­ние. Он выглядел так, как будто был побежден, но не знал об этом. Согласно образу Я. Генри был непобедим, он от­вергал внутреннюю реальность чувств.

Он не был уверен, что всегда будет победителем, но был постоянно нацелен на то, что никогда не проиграет и не потерпит пораже­ния. А вот физически мой пациент был проигравшим, побежденным мужчиной, который отказывается принять свое поражение. Его попытка найти личностный смысл в финансовом успехе потерпела неудачу. Он был в отчая­нии из-за невозможности найти какое-нибудь удовольствие в жизни. Он пришел на терапию, чтобы избежать чувства поражения и отчаяния, но чтобы обрести себя самого, ему необходимо было принять как раз эти чувства.

По сравнению с телом Барбары его тело было более живым. Мускулатура развита лучше, кожа была теп­лой и не бледной. Сильные мышечные напряжения вы­зывали изгиб спины, он сутулился, ему приходилось при­лагать усилия, чтобы выпрямиться.

Мускулатура спины была сильно напряжена, а шея — укорочена. В стрессо­вом состоянии ему было очень трудно дышать, это про­являлось в виде шумных выдохов. Он много курил. На­пряженные мышцы сковывали его словно цепи. Он бо­ролся с внутренними оковами, которых не сознавал, но вся его энергия уходила на то, чтобы быть успешным во внешнем мире. Налицо, таким образом, был разлом меж­ду образом Я и реальностью тела, между внешними аспектами успеха и достижения и внутренним чувством поражения и фрустрации.

Проблему Генри можно было осмыслить в терми­нах невротического стремления быть успешным. В бессоз­нательном его тело было обременено своеобразной сбру­ей из требований Я. Тело переживало эти требования как ношу, как ярмо, лишавшее его свободы и отвергавшее удо­вольствие и удовлетворение.

Как и тело Барбары, оно ока­зывало сопротивление. В той степени, в которой Генри демонстрировал отсутствие контакта с собственным телом и не сознавал его чувства, он проявлял шизоидные тен­денции. Он жертвовал свободой не из-за финансового успеха, а из-за того образа успешности, который сформи­ровал в юности. Мобилизовать тело для удовлетворения реальных потребностей, таких как голод, секс, удоволь­ствия и т.д., значит пользоваться им; отторгать его от выполнения требований Я — значит неправильно употреб­лять или злоупотреблять им. Проблема Генри была не менее тяжелой, чем про­блема Барбары. Однако он ухватил суть связи между само­стью и телом и принял ее. Барбара могла только допустить такую возможность: «Это так, если Вы так гово­рите».

Генри понял, что ему необходимо высвободить мышечные напряжения и интенсивно атаковал проблему, которая усиливала его напряженность. Барбара ощущала иммобильность тела, но чувствовала свою беспомощность и ничего не могла с этим поделать. Она переживала соб­ственное тело как нечто отчужденное от ее личности; она даже выражала желание не иметь тела, рассматривая его как источник мучений.

Ей хотелось принести тело в жер­тву, чтобы удовлетворить ведьму, жившую в ней. Генри, напротив, принимал свое тело, но злоупотреблял им. На­деясь обрести свободу, он ставил собственное тело в зави­симость от успешности, которая была требованием Я.

Но когда успех ее не принес, Генри понял, что нуждается в помощи. Шизоидный конфликт — это борьба между жизнью и смертью, его можно выразить, как «быть или не быть». Невротический конфликт возникает из вины и тревожно­сти по поводу удовольствия. Это не значит, что шизоид свободен от вины и тревожности, но в его личности они подчинены императиву, который состоит в необходимос­ти выжить.

Шизоидная личность платит за свое существо­вание: цена — отказ от права открыто требовать жизни. Такой отказ неизбежно приводит к какой-то жертве, как в случае Барбары, и к существованию, единственное удов­летворение которого составляет отрицание.

Отрицание жизни в любой форме - это проявление шизоидной тен­денции, и в этом смысле каждая эмоциональная проблема содержит в себе шизоидную сердцевину. Термин «шизоид» имеет два значения. Он означает, во-первых, тенденцию уходить от реальности и, во-вторых, расщепление единства личности. Один аспект связан с дру­гим, и эти переменные позволяют судить об эмоциональном здоровье или заболевании человека. Эмоциональное здоровье личности невозможно без ее единства и полноценного контакта с реальностью. При шизофрении личность разъединена с реальностью или ухо­дит от нее.

Шизоидное состояние лежит между крайними точками здоровья и заболевания; это значит, что един­ство личности сохраняется, благодаря силе рационально­го мышления, а уход от реальности проявляется как эмо­циональный отрыв. Рисунок 4 иллюстрирует эти взаимо­отношения. Эмоциональное здоровье Эмоциональное заболевание Норма (Невротическое) Шизоидное Состояние состояние шизофрении Рисунок 4 Контакт с реальностью. Единство личности.

В эту схему вписываются и те отклонения, кото­рые мы называем неврозами. Как пишет А.П.Мойз, неврозы — это «группа относительно мягких личностных отклонений», при которых «личность остает­ся социально организованной». Это не означает, что не-вротичный человек имеет хорошо интегрированную лич­ность. Каждая невротическая проблема вытекает из конф­ликта, который в той или иной степени расщепляет лич­ность и уменьшает ее контакт с реальностью. Человек склоняется от реальности и при неврозах, и при психо­зах; по словам Фрейда, различие здесь состоит в том, что невротик игнорирует реальность, а психотик отрицает ее. Однако, всякий уход или уклонение от реальности — это проявление шизоидного отклонения.

Невротические симптомы, выделяясь в фоне, каза­лось бы приспособленной личности, обладают драмати­ческим качеством, которое доминирует в клинической кар­тине. Невротическая фобия, обсессия или компульсивное поведение часто бывает настолько сильным, что фокуси­рует на себе внимание, исключая из поля зрения лежа­щую глубже расщепленность. В этом случае лечение на­правлено на симптом, а не на проблему личности. Такой подход, несомненно, менее эффективен, чем тот, кото­рый рассматривает симптомы как проявление базисного конфликта Я и тела и который направляет усилия на из­лечение именно этого глубинного разлома. На рисунке 4 я поместил неврозы в скобки, чтобы отметить, что шизо­идный феномен включает их в себя.

Перемещение интереса психиатра с симптома на личность пациента углубляет понимание проблемы шизои­да. Если психотерапевт понимает отсутствие чувств, эмо­циональное отделение и деперсонализацию пациентов, он глубже проникает в их затруднение. Как правило, бывает понятно, что формирование симптома определяется ши­зоидным состоянием, с его глубоко скрытой тревожнос­тью.

Важно то, как симптом отклоняет индивидуума, сам же он в процессе терапии играет вторичную роль. Если симптомы снимаются, а лежащее глубже шизоидное от­клонение остается недопонятым, пациент воспринимает лечение как поддержку, и его результат приобретает вре­менный характер. От того, насколько преодолено шизо­идное расщепление, зависит продвижение пациента на всех уровнях личности. Хотя психотерапевтам известно, что шизоидные проявления встречаются часто, общественность, как пра­вило, игнорирует это отклонение. Среднего человека про­должают рассматривать с точки зрения невротических симптомов, полагая, что если тревожности нет, то все нор­мально. Последствия такой позиции могут быть катастро­фическими, как в случае с молодым человеком, который неожиданно совершает самоубийство, не страдая так на­зываемым невротическим надломом.

Но даже если траге­дии не происходит, влияние шизоидного отклонения столь серьезно, что мы не можем пренебречь им в поведении невротика или ждать, пока наступит кризис. Позднее отрочество — критический период для шизоидного индивидуума. Сильные сексуальные чувства, наводняющие в это время его тело, часто подрывают ту урегулированность, которую прежде удавалось сохранить.

Многие молодые люди оказываются неспособными закон­чить обучение в старших классах или делают это с боль­шими усилиями, но все идет насмарку с началом занятий в колледже, а ведь это вполне может быть поверхност­ным проявлением проблемы, о которой мы говорим. Подросток, отлично учившийся в школе, начина­ет испытывать затруднения. Он получает плохие отметки, теряет интерес, становится беспокойным, его причисля­ют к «трудным». Родители замечают, что он недисципли­нирован, что у него слабая сила воли, что он бунтует или становится человеком настроения. Они могут закрыть гла­за на его трудности в надежде, что он их «перерастет», но обычно эти надежды не оправдываются. Они могут отчитывать подростка, пытаясь заставить его занять бо­лее ответственную позицию, но и это, как правило, окан­чивается неудачей. В конце концов, родители неохотно свыкаются с мыслью, что дети, еще недавно благополуч­ные, попали в число «отсеянных из школы» или просто «поплывших по течению», что многих молодых людей из хорошей среды поглотила жажда разрушения, что они ста­ли правонарушителями; они сдаются, и больше не пыта­ются понять, что происходит с их подросшими детьми.

Шизоидный индивидуум не может описать свою проблему. По его воспоминаниям, он всегда испытывал трудности. Он знает, что «что-то не так», но это туман­ное знание, которое не удается облечь в слова. Не встретив понимания со стороны родителей или учителей, он впадает во внутреннее отчаяние. Он может встретить дру­гих людей, которые разделяют его тяготы, и установить с ними взаимоотношения, основанные на модели «другого» существования.

Он даже может рационализировать свое поведение и обрести некоторое ощущение превосходства, провозгласив, что он не «толпа». Чтобы обозначить различные формы шизоидного отклонения, объединенные общими чертами я хочу при­вести четыре примера из практики.

Каждое из этих от­клонений было достаточно тяжелым и требовало терапев­тического вмешательства, и во всех случаях это проигно­рировали или просмотрели, и дело дошло до кризиса.